,
Любопытно
{sape_links}
Опросы
Какой термин точнее обозначает нездоровую любовь к отечеству?
Патриот
Патриофил
Педриот
Потреот
Поцреот


Показать все опросы
Поделиться
Поддержать проект
Объявления
Календарь
«    Октябрь 2019    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031 
Архив новостей
Сентябрь 2019 (1)
Май 2019 (1)
Апрель 2019 (1)
Декабрь 2018 (1)
Ноябрь 2018 (1)
Февраль 2018 (1)
RSS
Бобро должно быть
Примечание автора: "Я не знаю пока, как назвать этот рассказ, рабочее название: Добро должно быть с кулаками. Навеяно вчерашним интернетом".

Эта история, приключившаяся со мной вчера, правдоподобная во всех смыслах, и сопряженные с ней обстоятельства таковы, что ни один здравомыслящий человек не поставит её под сомнение.
Вчера в метро все было как обычно, не особо людно, и даже свободно. Необычной была висящая в воздухе напряженная тишина, вязкая, густая. Казалось, страх был осязаем. Его можно было даже пощупать руками.
На Сенной площади вошли, расталкивая пассажиров, и выбирая себе жертву, трое, жители окраин, дети сортирной пропаганды. Подошли, почему-то ко мне.
- Ну, че, чурка. Приехали? – спросил один, невысокого роста, но, по всей видимости, лидер этой шоблы.
- Вы это мне? - спросил я, и даже несколько раз обернулся, не стоят ли рядом со мной лица кавказской национальности.
- Кому же еще?
- С чего вы решили, что я нерусский. - Я снял шапку и продемонстрировал окружающим копну светлых волос.
- Ну и что? Чурки тоже бывают белыми, - с сомнением сказал второй.
- Я родился в Ленинграде, и родители мои – ленинградцы, и бабушка моя умерла здесь в блокаду. А если вам не нравятся несколько высоковатые скулы моего лица и глубоко посаженные глаза, то это такой тип – финно-угорский.
- Значит еврей, - резюмировал коротышка.
- Почему еврей? - улыбнулся я.
- Дохуя умный потому что.
- Понятно.
- Ладно, братан, - сказал самый миролюбивый из них. – Проехали, обознались.
Они было отвернулись от меня, но теперь уже завелся я. Колесо фортуны, как говорится, в дамских романах, повернулось и закрутилось уже в обратную сторону.
- Что, значит, проехали? Делать вам, долбоебы, больше нечего? И вообще, с хуя ли я должен перед вами, уроды, шапку снимать?
- Чего? – повернулся один и потянул руку к вороту моей куртки.
Я ударил его снизу в бороду, и по тому, как он падал, заключил, что минуту, как минимум, можно будет на его счет не беспокоиться.
Пассажиры начали визжать.
Миролюбивый попытался ударить меня ногой, я сделал ему подсечку и он упал, крепко ударившись головой о боковой поручень.
Коротышка ломанулся головой прямо мне в живот.
Пришлось снова бить снизу. Два или три удара, и он лег рядом сотоварищи.
Миролюбивый встал. Я снес его пушечным длинным боковым сверху.
Первый все еще валялся без движения, и я занялся коротышкой.
- Ах, ты, сука, - сказал я. – Я тебя научу толерантности. – Я приподнял его за ворот, и стал бить так, чтобы голова отскакивала от пола, как пневматическая груша от деревянной платформы. Секунд через десять лицо его посинело, две огромные гематомы расползлись вправо и влево от носа. Кровь хлестала из ноздрей бурным потоком.
Я подошел к первому, который начал приходить в себя. Суставы моих пальцев были выбиты, и начинали болеть, поэтому я принялся бить его ногой по голове, как футболист по мячику.
- Вот тебе, гандон, демократия. Вот тебе, тварь, народовластие.
После двадцать пятого удара глаз выпал из глазницы и повис на какой-то сопле.
- Что же вы делаете? – закричала какая-то женщина.
- Успокойтесь, это футбольные фанаты, - ответил я. – Они не имеют права существовать. Их ничем уже не исправишь.
Я запрыгал на грудной клетке миролюбивого. Скоро горлом у него пошла кровь. В конце вагона я увидел таджикского дворника с ломом для очистки льда. Я так и не понял, что он делает в вагоне метро с ломом, но его лом оказался очень кстати для моего рассказа. Я подошел к нему.
- Друг, не одолжишь инструмент? Для правого дела?
Он дал мне лом, и я стал долбить ломом головы поверженных врагов. Круша зубы и кости, я методично и последовательно, доносил до них идеи либерализма и толерантности. Из кармана куртки коротышки вывалился складной нож. Я подобрал его. Раскрыл. Опустился на колено и сильным ударом сверху вспорол ему брюхо: от диафрагмы до пупка. Засунул руку в теплые еще внутренности, нащупал сердце, вырвал его и, издав утробный крик победившего свободомыслия, сунул себе в рот. Тот, кто ел когда-нибудь человечину, никогда не забудет вкус такого мяса: сладко-кислый, как севрюжина, выдержанная в брусничном рассоле.


Похожие материалы: